Плохой налог для Европы

Трансакционный налог, уже не первый год бередящий воображение государственных антикризисных управляющих по всему миру, вот-вот станет реальностью в Европе. Несмотря на сопротивление ряда стран и собственного центрального банка, Евросоюз шаг за шагом движется к трансакционному налогу. В конце июня Еврокомиссия призвала к его введению с 2014 года, а в середине августа лидеры Франции и Германии поручили министрам финансов ускорить процесс.

Идея этого налога была выдвинута американским экономистом Джоном Кейнсом в 1936 году. По мнению Кейнса, трансакционный налог должен ограничить избыточную спекулятивную активность плохо информированных игроков, приводящую к значительным колебаниям цен, не оказывая при этом негативного влияния на другие виды экономической деятельности.

В наши дни этот мотив звучит даже более актуально. И дело тут уже не в торговцах-дилетантах, которых на рынке почти не осталось. Напротив, озабоченность вызывает широкое распространение компьютерных систем высокочастотной торговли, способных осуществлять множество операций в течение тысячных долей секунды и уже обеспечивающих до 75% оборотов Уолл-стрит. Эти системы могут генерировать ценовые цунами громадной силы (подобно мгновенному и до сих пор толком не объясненному обвалу американских фондовых индексов в мае 2010 года), которые грозят захлестнуть не только финансовые рынки, но и всю остальную экономику.

Трансакционный налог также мощно апеллирует к чувству справедливости, поскольку относится к финансовой индустрии, по давней традиции не вызывающей у публики особых симпатий. По итогам недавнего глобального кризиса общественно-политическая репутация данной отрасли мировой экономики находится на беспрецедентно низкой отметке.

Дополнительно подогревает фискальные аппетиты властей и тот факт, что уклониться от этого налога на современном этапе развития финансовых рынков при почти полной централизации и автоматизации платежей будет крайне затруднительно.

Неудивительно, что трансакционный налог в самых различных вариациях — обложение операций с финансовыми активами, трансграничных перетоков средств, конверсии валют (налог Тобина) — регулярно фигурирует среди предложений по построению новой, более устойчивой и справедливой мировой экономики, а также в качестве источника финансирования всевозможных гуманитарных программ.

Почему же, несмотря на несомненную привлекательность, трансакционный налог до сих пор не внедрен на практике в сколько-нибудь серьезных масштабах? Почему его обсуждение в рамках «большой двадцатки» завершилось безрезультатно? Дело в том, что кроме заметных достоинств у этого налога есть еще и немалые недостатки.

Эффект от введения подобного налога (даже с невысокой ставкой) на различные рынки в лучшем случае непредсказуем. Часто ссылаются на опыт Швеции, где подобный экспериментальный налог действовал во второй половине 1980-х годов и привел к падению рынков, существенному сокращению оборотов торговли ценными бумагами и производными инструментами, а также повышению издержек привлечения капитала, при этом так и не снизив колебания на рынке и не принеся казне удовлетворительных доходов.

Другая причина непопулярности трансакционного налога — глобальность финансовой индустрии. После его введения страна должна быть готова к уходу части своего внутреннего рынка в иностранные юрисдикции, воздержавшиеся от аналогичного решения. Именно этим соображением, кстати, была продиктована официальная позиция Россия в рамках "двадцатки" — против трансакционного налога.

Это такая игра, в которой никто не хочет делать первый ход. Разговоры же о международной координации фискальной политики, как правило, бесплодны, поскольку в демократических странах решения о налогообложении принимаются национальными парламентами исходя из внутренних политических и экономических соображений, а не на основе каких бы то ни было наднациональных договоренностей.

Европейские рынки встретили августовские инициативы Меркель и Саркози бурным скепсисом и падением. Кризисное пламя, уже перекинувшееся на банковский сектор, требует решений совершенно иной направленности и масштаба, к которым в Европе пока не готовы, а времени для их принятия, возможно, осталось совсем немного.